О`Санчес - Хвак

Вино не задерживалось в дорожной баклаге у Хвака (Хвак завел себе заплечную суму и скарб, чтобы легче было в дороге жить), поэтому он уминал сушеную ящерицу с черствым хлебом и запивал все это обычной родниковой водой. Ни души вокруг, даже птеры не по кустам кричат… тихо, спокойно… И вдруг блеснуло что-то в дрожащем воздухе, или сверкнуло… – и к Хваку… Словно бусина жемчужная… и такая… такая… или это зернышко?.. И еще что-то мелькнуло – стрекозка пучеглазая… синеглазая… Но жемчужина летящая была ярче и ближе… Хвак побросал, что в руках было, протянул ладонь, чтобы зернышко-жемчужинку схватить, очень проворно пальцы вперед выбросил, но налетевший ветер оказался еще быстрее: дунул и погнал зернышко вдаль, на север… Да может оно и к лучшему, потому что самым кончик пальца коснулся Хвак этого… этой… И так его ужалило, что дыхание выскочило и тьма в оба глаза! Отдышался Хвак, обернулся по сторонам – нет, на ногах он устоял, о валун не грянулся… А ноги-то дрожат… Рука – как рука, без ожога, без укуса, вообще безо всякого следа, и уже не болит… Долго Хвак рассматривал палец, в который его зернышко ужалило – нет там ничего. Но очень хочется еще раз увидеть это сияние, эту… это… эту штуку! Хочется – значит, пойдем! Желания – на то и желания, чтобы их исполнять и этому исполнению радоваться. Ибо для чего еще жизнь-то дана?

Сказано – сделано: поднял Хвак оброненную флягу с остатками воды, сунул ее в мешок, мешок за плечи – и вперед, теперь это будет к северу, туда зернышко полетело!.. И опять стрекоза синеглазая вьется перед ним, словно дорогу заслоняет…

Нет дела Хваку до стрекоз и мух, но смутили его синие глаза… Вроде бы, всякий раз, когда он видел их – что-то такое плохое приключалось с ним… Ну, а раз так, то он пойдет не прямо, а правее, а потом обратно вывернет, на прежнее направление… Это сияние от зернышка издалека заметно, даже днем, вдруг и увидит, и поближе разглядит, и… Очень похоже на жажду хотение сие, только… глубже. Жажда – она в глотке и на губах, а сияние и жар от зернышка – внутри, словно бы в самом сердце!.. Что такое?.. Дым! Дым, прирученный, не дикий: пахнущий не пожаром лесным, а людским костерком… Похлебочка!

Все переживания, жажды и зовы словно ветром выдуло из Хваковой головы и он взялся ломиться напрямик, сквозь кусты, на запах еды и костра. Да только голод голодом, а и выходить к людям надобно с умом, не то как раз стрелами угостят, швыряльными ножами накормят, поэтому движется Хвак на запах дыма, а сам беззаботную песню напевает, чтобы неведомым людям у того костра слышно было: человек идет, а не демон, коли песни петь умеет, к тому же идет и не крадется, потому как песню вперед себя несет, добрых людей о своем подходе оповещает.

Полянка маленькая, но для безопасного отдыха удобная: с двух сторон скалы нависают, а с других двух сторон травяной и древесный сушняк полукольцом, кто ни крадись – непременно сухую ветку с хрустом повредит. Вот, под одним таким навесом конь стоит, из мешка овес подбирает задумчиво, а под соседним навесом костерок, а спиной к нему путник полулежит, со свитком в руках – и на подошедшего Хвака ну никакого внимания! Человек этот видно что в почтенном возрасте, седые волосы по плечи, сословия не простого, явно из сударей, ибо рядом с ним на подставленном седле меч двуручный лежит, на четверть из ножен высунут… Седло дорогое… Секира и пояс у седла лежат – тоже больших денег стоят, сразу видно!.. Серебряных, а то и золотых. Остановился Хвак и замер, онемев: как обращаться к этому человеку, что ему говорить? Но человек у костра первый открыл рот:

– Отодвинься, человече, ибо ты заслоняешь свет и, тем самым, затрудняешь мне чтение.

Хвак отступил на шаг… и еще на один, на этот раз в сторону, чтобы тень на свиток не ронять. И что теперь ему делать? – вроде бы как поступком своим он ответил, вступил в беседу, а язык во рту не желает ворочаться и всё тут! Но старец опять пришел на выручку: свиток свернул, в седельную сумку небрежно вдвинул и все еще из положения полулежа воззрился на стоящего перед ним Хвака.

– Странно. Я ведь надежную магическую защиту поставил вокруг, дабы никто не докучал моему одиночеству, а ты, человече, здесь невредим стоишь. Судя по раззявленному рту и доверчивой лупоглазости твоей – простолюдин и не демон. И не волшебник. И не притворяешься… Разве что ты… Может, ты бог, принявший такое потешное обличье?

– Я?.. Не-е… Я это… Я – Хвак.

– Да ты что? Вон как. Странное имя. Ну, а меня… Снегом зовут.

– Чего?

– Гм… Мое новое имя – Снег, а прежнее предпочитаю не помнить. Я… странник, пожалуй даже отшельник, поскольку с некоторых пор предпочитаю жить в уединении и в простоте, вдали от суетного человеческого мирочка, набитого никому не нужными страстями. Ты что-нибудь понял из того, что я сейчас сказал?

Хвак торопливо кивнул, чтобы не сердить своей тупостью пожилого человека:

– Да. Вы из сударей, вас зовут Снег.

– Хм!.. Если судить по количеству смысла на количество слов – я напрасно пыжусь пред тобою разумом своим. Мне – урок и назидание. Ну так что, дружище Хвак, не подскажешь – почему сердце твое так громко ворчит в обширном… в обширной груди твоей? Может, оно дуэли просит, сиречь драки с первыми встречными болванами, во славу некоей прекрасной сударыни, дабы увековечить имя ее и неземную красоту?

– Чего?

– Я спрашиваю, что с твоим брюхом? Откуда в нем такой шум?

– А… Да, воды-то я вдоволь напился, а есть – почти не ел сегодня, вот оно и бурчит.

– Надо же… Знатно булькает, погромче моей похлебки. Есть хочешь? Впрочем – чего тут спрашивать… – Тот, кто назвался Снегом, закряхтел, вставая, начал было чего-то искать – нашел: тряпка ему нужна была, котелок снять с огня… Выпрямился. Росту он был немалого, почти полных четыре локтя, жилист, худ, весьма широк в плечах, но стоя рядом с Хваком – мягко говоря не смотрелся богатырем. – Ай, да Хвак! Ну ты и здоров, детинушка! Никак, четыре локтя с пядью… Даже больше… пальца на три!.. Чего столбом стоишь? За тем кустом лужа дождевая – ополосни пока лицо, руки. Да смотри, воду не взбаламуть, пыли туда не натряси, вода нам еще понадобится посуду мыть.

Хвак покорно кивнул – он без лишних слов признал над собою превосходство этого странного пожилого сударя (сударей он видел издалека, и не раз, но в личную беседу вступать не доводилось), да если бы этот Снег был и простолюдин – все одно: глаза его излучали властную силу и ум, голос принадлежал человеку не привыкшему к возражениям, однако… Не страшно и не обидно. Нет. Этот старик не злой. Не жадный и не насмехается. А лицо да руки и впрямь в пыли. Надо с краешку черпать и медленно, тогда муть не поднимется…